Кочевник, бродяга и странник: культурные типы пространства сетевой коммуникации

Автор: Терентьева И.Н.

Текст доклада представлен в авторской редакции.

Презентация к докладу

Аннотация:

Сетевые кочевники стали фактом современного нам мира, но пока мы лишь констатируем их присутствие, важность и, в многообразии частных проявлений, практически полную неопределенность, подобно Странникам из произведений Стругацких. Кто они и каков способ взаимодействия с ними?

М.Маклюэн, отправляя человека дорогой «кочевых собирателей зна-ния», рассматривал его перспективы весьма оптимистически. Эта дорога, казалось, вела к всеобщему диалогу, человеческому единству, освобождению от фрагментарности специализаций традиционных профессий. Казалось, что появилась перспектива бесконфликтного взаимодействия и взаимопонима-ния.

Однако очень скоро выяснилась прагматическая сторона глобального рынка труда (У.Бек), обозначились традиционные формы сегрегации и нера-венства (З.Бауман), пространство сетевых коммуникаций стало пространст-вом борьбы за власть (М.Кастельс).

Обитатель сетевых пространств многолик и, одновременно, неясен. Представляется, что в решении задачи его «распознавания», продуктивного (и безопасного) взаимодействия с ним, может быть использован историче-ский и литературно-философский опыт России.

Во-первых, это издревле идущий исторический опыт взаимодействия с кочевыми народами (Л.Н.Гумилев), напряжение культурного многообразия, противостоящего хаосу культурной энтропии. Во-вторых, это литературно-философский опыт осмысления странника, бродяги и их модифицированного варианта, плута и мошенника. Странничество – культурно-укорененный поиск «правды», «справедливости», святости… Пути в Беловодье, в конце концов! Бродяжничество – добровольный или вынужденный разрыв с культурой, разрыв норм, индивидуалистический бунт или вынужденная люмпенизация. Плут и мошенник в этой компании выступают под масками, мимикрируют, но озадачены только одним: ломая норму, укорениться в нормативном сообществе. Персонажи нового коммуникативного пространства могут быть исследованы на основе оппозиций перечисленным выше типам.

Однако новизна сетевых персонажей – в ориентации на новый уровень свободы, на разрыв с привычными формами социальности. Технически безграничная коммуникация не решает проблем коммуникации социальной, понимание не есть результат технического перевода, оно становится возможным как принадлежность к одной культуре, системе ценностей, более-менее общему знаковому полю… («невозможность коммуникации» у Н.Лумана). Многообразие подводит нас к проблеме кризиса понимания, возможное преодоление которого как раз и связано с преодолением многообразия, доминированием одной системы знаков, ценностей и целей… Круг замкнулся? Этот вопрос остается открытым!





Визуальный эпиграф работы, фрагмент ожерелья из знаменитого собрания «Сокровища кочевников Евразии» в Азовском музее-заповеднике, имеет двойной смысл. Разве бирюза в центре композиции не напоминает нам светящийся монитор ноутбука, главного атрибута цифрового кочевника? Этот камень словно соединяет не грифонов, а эпохи! Но разве не приходится нам в познании сверхновых проблем проводить сравнения, искать единства противоположностей в феноменах разных культур и исторических эпох? Именно методы сравнения, типологии и интерпретации будут, на наш взгляд, полезны в изучении цифрового кочевничества как феномена «другого», находящегося в актуальном времени и непосредственной близости от нас.

Содержание нашей работы составляют четыре смысловых блока. Во-первых, характеристика пространства сетевых коммуникаций как среды обитания цифровых кочевников. Во-вторых, определение познавательной ситуации в исследовании цифровых кочевников. В-третьих, типология тех, кого, на наш взгляд, слишком обобщенно называют цифровыми кочевниками. В-четвертых, обозначение проблемы социальной коммуникации и понимания, особенно важной сейчас уже не только с теоретической, но и с практической точки зрения. Предполагаемая принципиальная новизна феномена цифрового кочевничества не исключает использования обширной традиции социального и гуманитарного знания, чтобы выяснить меру этой новизны и способы адаптации к ней.

Обратимся к вопросу о «среде обитания» новых социальных персонажей.

Связь между развитием средств коммуникации и появлением «кочевых собирателей знания» впервые, пожалуй, обозначил М. Маклюэн, настоящий провозвестник электронной эпохи. Это и определяет обращение к его наследию в первую очередь. Мы полагаем, что можно говорить об особом «пространстве Маклюэна», как о принципиально новом, динамическом определении пространства, которое как бы «втягивает» в себя все сферы нашей жизнедеятельности.

Пространственно-временная проблематика заявлена в его книге «Понимание медиа»: «наш мир, благодаря драматическому процессу обращения начал сжиматься» [6, с.7]. Одновременно им обозначены социальные последствия такого «сжатия»: «принуждение» к участию и вовлеченности. «Сжатие» – емкая метафора с большими познавательными возможностями, позволяющая ставить вопрос о последствиях пространственных изменений для человека и общества. Такие последствия подразумевает и самый известный, пожалуй, тезис Маклюэна: «средство коммуникации есть сообщение» [6, с.9]. Поясняя свою мысль, он пишет, что «″сообщением″ любого средства коммуникации, или технологии, является то изменение масштаба, скорости или формы, которое привносится им в человеческие дела» [6, с.10].

В оптимистическом прогнозе М. Маклюэна глобальные социокультурные и ментальные изменения, которые ждут человека в электронную эпоху, были связны с преодолением физического подчинения человека логике вещного мира, преодолением фрагментарности мышления и разобщенности человечества. Освобождение и объединение – вот ключевые идеи, на которых был выстроен этот прогноз: «Люди вдруг превратились в кочевых собирателей знания, кочевых, как никогда раньше, информированных, как никогда раньше, свободных от фрагментарного специализма, как никогда раньше, – и вместе с тем, как никогда раньше, вовлеченных в тотальный социальный процесс» [6, с.412]. Маклюэна вдохновляли всеобщность, вовлеченность и сотрудничество, обеспеченные новыми средствами коммуникации, превращающих зрителя в активного участника составления информационной мозаики, объединение сообщений в целостное смысловое единство.

В характеристике последствий «сжатия» пространства современного мира оппонентом М. Маклюэна может считаться З. Бауман. Исследуя социальные последствия глобализации, он подчеркивает, что в этих процессах вновь воспроизводится социальное неравенство. Новым фактором стратификации стал «доступ к глобальной мобильности» [1, с.125]. Теперь она состоит в отношении к пространству и времени. «Верхи» и «низы» распределились относительно возможностей перемещения и распоряжения временем как ресурсом: «верхам» подчинено пространство и время, которое превратилось в дефицитный ресурс, а «низы» маркируется избытком «пустого» времени и замкнутостью пространства своего существования. Социолог предупреждает: сама по себе мобильность – внешний признак, реальные проявления которой может разделять социальная пропасть. Подчинение пространства в «виртуальной доступности» еще не означает реальной мобильности человека на социальной лестнице [1, с.126]. Итак, стал ли мир более динамичным со времени М.Маклюэна? Поток событий, которые мы наблюдаем и в которых участвуем, подтверждает: да, стал. Но стал ли он более однородным в социальном плане? Конфликтность и социальная напряженность тех же событий со всей очевидностью отрицают это.

Перейдем к характеристике познавательной ситуации в изучении цифровых кочевников. Тема эта достаточно активно обсуждается на интернет-площадках и представлена даже в практических рекомендациях людям, мечтающим отправиться в путь. Но это еще не означает, что выяснена специфика явления. Примеры интерпретаций этого феномена как раз демонстрируют неопределенность и достаточную настороженность в отношении этой социальной и технологической новации [3]. Проблемная ситуация, в которой мы находимся и в познавательном, и в практическом плане, на наш взгляд, по степени своей неопределенности напоминает эпизод из повести Стругацких «Волны гасят ветер». «Нечто», с чем столкнулись жители поселка, имело место в действительности, т.к. подтверждается материальными следами, изменением поведения людей и их оценками этого «нечто», а также оценками собственного поведения. Страх и желание как можно быстрее прекратить навязанный контакт – эта массовая реакция вызвана невозможностью определения пространственно-временных координат появления и распространения этого «нечто». Страх вызвали, так сказать, «ни на что непохожесть» и непонятный способ перемещения «тел» [9, с.218]. Массовая фобия и паника объединяет всех взрослых участников ситуации. Иначе реагируют на происшествие и оценивают ситуацию ребенок и «величественная старуха». Мальчик рассказывает о существах дружелюбных и физически приятных; он сетует, что теперь вряд ли удастся их найти, чтобы поиграть, к чему они так стремились [9, с.229]. Пожилая женщина негодует, что живые существа, взывающие о помощи не только не получили ее, но и подверглись жестокому обращению [9, с. 230-231]. Литературное моделирование ситуации столкновения с новым, с тем, что еще не только не понято, но даже не названо, позволяет нам, во-первых, выделить параметры «устрашающего» явления; во-вторых, увидеть возможные социально-демографические различия в реакциях; в-третьих, за многообразием реакций увидеть тестовый характер встречи и потенциальную готовность или неготовность к продолжению контактов.

Но в нашем арсенале, конечно, не только литературное моделирование. Нечто, принципиально новое в социальном и культурном плане, описано, например, У.Беком именно в связи технологиями коммуникаций и новыми ценностями образа и стиля жизни. В исследовании У.Бека для нас важны два момента. Во-первых, новые технологии связи и коммуникации разрывают привычные связи работника и работодателя. Само «место работы» перестает быть географическим, «организация» теряет свои привычные очертания [2, с.38–39]. Во-вторых, относительное материальное благополучие подпитывает новые ценности и практические возможности разнообразия стилей жизни. Интенсифицируются перемещения в географическом пространстве (деловые поездки, экстремальные путешествия, массовый туризм), географическая мобильность становится источником средств существования, порождает новые формы социальных связей [2, с.56–57]. Таким образом, У.Бек характеризует массовую мобильность, внутренне крайне неоднородную. Но до сих пор эта мобильность выступает перед нами как слабо дифференцированное и неопределенное «нечто», предмет противоположных оценок и прогнозов.

Попытаемся внести некоторую определенность, для чего обратимся к исследованиям кочевничества в истории, культурологии и литературе. Они, естественно, обращены к его традиционным формам и тем самым дают материал для сравнительно-исторического анализа.

Для российской истории «кочевник» это практически постоянно соседствующий и противопоставленный «оседлым» жителям персонаж, во взаимодействии с которым происходило становление этносов и государств. Это, безусловно, «другой», но другой по занятиям, по освоению собственной природной и хозяйственной ниши. Именно в таком ключе представлено взаимодействие кочевых и оседлых этнических групп в исследованиях Л.Н.Гумилева. Его реконструкции «волн» движения кочевых народов дают нам картину мощного канала коммуникации, сравнимого, пожалуй, с современными процессами глобализации [5, с.656–657].

Что же, в самом общем виде, дают нам работы Л.Н.Гумилева? Во-первых, кочевник как «другой» не обязательно враг. Л.Н.Гумилев оспаривает концепцию тотального противостояния «леса» и «степи». Во-вторых, если каждая группа занимает и осваивает свою природную и хозяйственную нишу, то контакты (обмены) с кочевниками могут быть полезны, функциональны. В-третьих, условием полезных контактов являются, с одной стороны, их пространственная и временная локализация, а с другой – жизнеспособность каждой группы, соответственно, полезность или опасность контактов производна от этой жизнеспособности [5, с.371]. Таким образом, «кочевник» у Л.Н.Гумилева, как и у Г.Д.Гачева, – носитель определенного вида деятельности и соответствующей социальной и политической организации, создатель собственного «космоса». Стереотипная оценка «кочевья» как угрозы, как фактора в противостоянии «леса» и «степи» – социальная конструкция, не дающая повода для однозначного определения геополитической угрозы. Такая угроза, главным образом, заключается в утрате собственной политической воли и угасании духовной жизнеспособности [5, с.507–508].

А что еще в плане снятия неопределенности в распознавании «цифровых кочевников» дает нам историко-культурологический экскурс? Прежде всего, «кочевье» связано с поиском средств существования и необходимыми для этого контактами с природным и социальным окружением. Замещение природной определенности действий определенностью социальной наглядно, на наш взгляд, и в истории цифрового, современного, кочевничества. Современный кочевник это человек, добровольно избравший легальный вид деятельности, порожденной глобализацией производства и потребления, и в связи с этим предполагающей использование соответствующих средств связи и коммуникации. Это современный «кочевник» в собственном смысле слова. Ясно, что не все вовлеченные в глобальную мобильность, одинаковы по видам деятельности и по мотивам, побуждающей к мобильности.

Прежде всего, легальным занятиям противостоят нелегальные, также предполагающие высокую мобильность как условие своего существования. В «традиционном» варианте такой персонаж нам хорошо знаком, это гоголевский Чичиков. Так появляется первая оппозиция в нашей типологии: «кочевник» – «плут».

Русская религиозная и литературная традиция помогает нам продолжить исследование. В долгий, а то и в вечный путь, человека влечет поиск смысла и поиск самого себя, стремление освободить этот смысл и «самость» от внешних, излишних, враждебных и угнетающих наслоений. Архитипически это, например, герои Лескова (Флягин в «Очарованном страннике») и Горького (Челкаш или Ванька Мазин в одноименных произведениях). Так появляется пара еще одна оппозиция в типологии: «странник» – «бродяга». Элементы этой пары объединены доминирующей мотивацией освобождения и самопознания, а противопоставлены характером отношений к сообществу и культуре. Декларативный разрыв со своим окружением у «бродяг» противопоставляет их ярким представителям культурной традиции, «странникам». Теперь соотнесем выявленные оппозиции предлагаемой теоретической типологии цифрового кочевничества между собой и представим на схеме:


«Кочевник» и «странник» противоположны по мотивации деятельности, но их объединяет легальность деятельности и принадлежность к определенной традиции. «Плут» и «бродяга» объединены нелегальностью занятий, «инновационностью» или «бунтом» (в терминологии Р.Мертона), а противопоставлены по характеру мотивации. «Плут» со своими целями противопоставлен всем типам, а в реальности мимикрирует под них. Уточним также, что характер деятельности и ее добровольный выбор сразу позволяет отделить «туристов», «беженцев» и «мигрантов» от всех интересующих нас и обозначенных здесь типов.

Литературные образы помогают нам также убедиться, что в исследовании феномена современного кочевничества мы пока можем ограничиться только типологией. Так, герой повестей М.Пришвина демонстрирует разные типажи. Он и бродяга, разрывающий привычные социальные узы [7, с.142]; он и странник в поисках смысла жизни [7, с.174]; вынужденно он становится плутом [7, с.151, 165]; но при этом всегда, посредством автора и авторской позиции, сохраняет связь со своим первоначальным занятием, с литературой. Таким образом, герой М.Пришвина поочередно выступает как представитель каждого типа, т.е., переходит из группы в группу, что свойственно именно для элементов типологии.

Теперь обозначим важные противопоставления. Что отличает современного кочевника, согласно идеологии этого явления, представленной, например, в работах Ж.Аттали? Кочевник «традиционный» – это кочующий коллектив, где индивид не отделяется от своего коллективного тела [4, с.127]. Кочевник «современный» стремится к максимальной автономии. Представители всех, кратко охарактеризованных выше типов, непосредственно взаимодействуют с людьми и природой, а кочевник современный, в силу условий деятельности, неотделим от технических посредников и во многом зависит от них.

Наконец, обратимся к проблемам коммуникации, как условию продолжения плодотворных контактов или, напротив, способу поглощения или взаимоуничтожения. Коммуникация и взаимопонимание, как ее возможный результат, становится проблемой только в связи с совместной деятельностью. Эта деятельность может быть рассмотрена как совокупность «способов общения». Исторически такие способы вырабатывались, например, в городах, поскольку город был «синтезирующим ядром» системы коммуникаций [8, с.38]. В традиции материалистического понимания истории «способ общения» – один из аспектов способа производства. По мере их развития и смены человечество наработало и запас языков, знаковых систем общения. В начала истории и, увы, на всем ее протяжении, это язык военного искусства и военной техники вместе со средствами устрашения противника или введения его в заблуждение. В запасе человечества есть также языки «власти» и «богатства», т.е. языки государственно-политического и экономического общения. Наконец, параллельно и далеко не всегда оказывая облагораживающее влияние, развиваются языки интеллектуального и духовного общения [8, с.38].

Технически безграничная коммуникация не решает проблем коммуникации социальной, что и определило выводы Н.Лумана о «невероятности коммуникации», т.е. ситуации невозможности совпадения смыслов и значений сообщений у разных участников коммуникации. Однако в масштабе истории наблюдается «поступательное движение способа общения» к формам с более выраженным механизмом обратной связи [8, с.39]. Это не исключает всплесков самых архаичных форм социальной коммуникации, угрожающих даже существованию человечества. Так многообразие современного мира как динамическое напряжение, противостоящее энтропии, подводит нас к проблеме кризиса понимания. Феномен цифровых кочевников, персонифицирующих процессы глобальной мобильности, не свидетельствует ни о росте взаимопонимания, ни о повышении социального единства. Возможно, вся мобильность переместится в пространство рыночной экономики и участники коммуникации «поймут» друга на языке этой экономики. Не будет ли это случаем энтропии?

Заключая, уточним полученные промежуточные результаты.
1) Высокая «мобильность» и практически постоянное присутствие в сети – внешние проявления образов жизни различных социальных типов, они могут быть следствием разных социальных и личностных причин.
2) Предложенная типология «сетевого кочевничества» рассматривается как инструмент дальнейшего исследования. Оппозиции «кочевник – плут», «странник – бродяга» представляют разные социальные, культурные и ментальные типы. Их мобильность и соответствующий образ объединяет только добровольный выбор занятия. Уточнение различий в мотивации и условиях существования позволяет перейти к операционализации понятий и разработке инструментария эмпирических исследований.
3) Выявленная принципиальная новизна цифрового кочевничества сводится к двум пунктам: а) ориентация на новый уровень свободы как разрыв с привычными формами социальности; б) использование технических посредников в «функциональной», деловой и социальной коммуникации.
4) Обозначена проблема социальной коммуникации, воспроизводимая по мере нарастания мобильности, контактов, многообразия и предполагающая решения, потенциально отрицающие это многообразие.
Итак, цифровые кочевники предлагают нам новые маршруты исследований. Что же, «дороги» и «путь» в русской гуманитарной традиции всегда предполагали длительность действия.

Список литературы

1. Бауман, З. Глобализация. Последствия для человека и общества/ З.Бауман. М.: «Весь мир», 2004. – 188с.
2. Бек, У. Что такое глобализация?/ У.Бек. М.: Прогресс-Традиция, 2001. – 304 с.
3. Веретенников, А.Б. «Новый кочевник», номад как культурный герой постмодерна// cont.ws/post/170578 (дата обращения: 23.04.2016).
4. Гачев, Г.Д. Национальные образы мира. Евразия – космос кочевника, земледельца и горца/ Г.Д.Гачев. М.: Институт ДИДИК, 1999. – 368 с.
5. Гумилев, Л.Н. Древняя Русь и Великая степь/ Л.Н.Гумилев. М.: Мысль, 1993. – 781 с.
6. Маклюэн, М. Понимание Медиа: Внешние расширения человека/ М.Маклюэн. М.: «КАНОН-пресс-Ц», 2003. – 464 с.
7. Пришвин, М.М. За волшебным колобком/ М.М.Пришвин. М.: Моск. рабочий. – 416 с.
8. Рейснер, Л.И. Цивилизация и способ общения/ Л.И.Рейснер. М.: Наука, 1993. – 307 с.
9. Стругацкий А., Стругаций Б. Волны гасят ветер. Повесть. / Сочинения. Том 3. М.: Текст, 1996. – С. 175–316.
  • 0
  • 0

(0) (0) ()

0 комментариев

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.